особой договоренности с австрийским парламентом, извлекли частицы праха из могилы гения и, в-третьих, учли биопсихологические характеристики живущих в настоящее время отдаленных родственников материализуемого лица. На основе всего этого возникает живой биологический аналог Бетховена: возрожденный к новой, хотя и недолговечной, жизни человек прошлого века. Вместе с тем оживший автор Девятой симфонии явится перед нами, господа, как материализованное представление о нем. В этом смысле он будет более правильным Бетховеном, чем даже тот, которого знало девятнадцатое столетие. Наш экземпляр… Простите, что вы сказали?
– Ничего, – ответила Лин Лякомб. – У меня погасла сигарета. Продолжайте.
– Наш экземпляр освобождается от мелочей быта и от не учитываемых наукой случайностей. При этом, строго говоря, Бетховен будет Бетховеном только первые полчаса. Далее начинается неизбежный процесс приспособления к нашему веку и нашему окружению, что повлечет за собой выработку у личности некоторых новых качеств при утере некоторых старых. Принимая во внимание, что действие квадрового по… Извините, что вы хотели?
– Я схожу позвоню Виксам. Может быть, они придут.
– Да, конечно.
Лин Лякомб вышла.
Несколько секунд было тихо, потом Лех и Скрунт одновременно издали какой-то горловой звук. И тотчас повернулись друг к другу:
– Простите, вы, кажется, что-то хотели сказать.
– Я ничего. Это вы хотели что-то сказать.
– Я тоже ничего.
Еще помолчали.
Хозяйка вернулась.
– Альфред говорит, что они у Иды Элвич. Но Иде я звонить не буду. – Она уселась. – Давайте приступать.
Пмоис кивнул:
– Сейчас.
– А разговаривать с ним можно будет?
– Естественно. Только не входите в границы квадрового поля. – Он задрал голову. – Эй, у вас все готово?
– Ага! – донеслось сверху.
– А у вас?
– Да.
– Включайте.
Прозвенел длинный тревожащий звонок. Что-то загудело. Томление нависало в зале, запахло электричеством. За канатами на площадке возникло светящееся пятно с темной областью в центре. Оно уплотнялось.
– Бетховен, – прошептала Лин и облизала губы.
Серое пятно еще уплотнилось, образуя формы сидящего на стуле человека в темном камзоле с темным галстуком поверх кружевного жабо. Голова и руки сначала были почти прозрачными, потом загустели. Лицо покраснело. Черные растрепанные волосы над выпуклым лбом вихрами торчали в разные стороны.
Кто-то из сидящих громко сглотнул.
Человек у рояля глубоко вздохнул, выпрямился, поднял голову, невидящим взглядом скользнул по физиономиям хозяйки и ее гостей. На лице его выразилось страдание. Он повел рукой возле уха, как бы отгоняя что-то.
– Какой маленький, – прошептала Лин Лякомб.
– Бетховен и был небольшого роста, – сказал Чисон.
– Тише, – попросил представитель фирмы. – Материализация совершилась. Вы хотели послушать «Лунную»?
– Да-да, «Лунную». – Лин заложила ногу на ногу и откинулась на спинку кресла.
Пмоис сделал знак механикам:
– Выключите.
– Угу.
Гудение смолкло.
– Сосредоточьте его на «Лунной». Опус двадцать седьмой. Притормозите все остальное.
– Сосредоточили.
– Ну давайте, – сказала Лин Лякомб. Она склонила голову набок и полуприкрыла глаза. – Давайте.
Человек у рояля закусил губу и помотал головой. Он задумался. Потом положил руки на клавиши и стал играть.
С минуту все слушали. Затем Лин недоуменно посмотрела на представителя фирмы:
– Что-то не то.
Плечистый пожал плечами:
– Да, почему-то сразу вторая часть. Аллегретто.
– Зато он освобожден от мелочей быта, – сказал Чисон. Какое-то смутное раздражение нарастало в нем. Он не мог его подавить.
– Что? – Лин повернулась к нему.
– Я говорю – он освобожден от мелочей быта. От случайностей.
Пмоис мельком взглянул на Чисона. Потом он встал и задрал голову:
– Эй! Остановите его и дайте сильное торможение. Пусть начнет сначала.
Наверху завозились. Щелкнул какой-то переключатель.
Человек в камзоле опять помахал рукой возле уха. Что-то боролось в нем. Он положил руки на клавиши, затем снял их. Потом придвинулся ближе к роялю и сыграл «Лунную сонату» от начала и до конца.
Умолкли последние аккорды.
– Блеск! – воскликнула Лин. Глаза у нее сияли. Она схватила руку Леха и приложила к своей щеке. – Чувствуете? Я вся горю. – Она повернулась к Пмоису. – Теперь можно с ним поговорить, да?
– Пожалуйста. Только имейте в виду, что скоро начнется приспособление и надо будет все прекратить.
Хозяйка подалась вперед:
– Алло! Как вы себя чувствуете?
Молчание.
– Он же не понимает, – сказал представитель фирмы. – С ним нужно говорить по-немецки.
– Ах, верно! Действительно, по-немецки. Я как-то упустила из виду… Кто-нибудь знает немецкий?.. Вы, случайно, не знаете?
Чисон пожал плечами.
– Как-то глупо получилось, – сказала Лин. – Нельзя тогда быстро переделать его в Байрона, например?.. Нет, нельзя?.. Тогда для чего мы всё это предприняли?.. – Затем ее лицо вдруг просияло. – Постойте, я сама вспомнила.
Она вскочила, подошла к самым канатам и, вытянув шею, прокричала:
– Sprechen Sie deutsch?
И с торжеством оглянулась на гостей.
Человек в камзоле что-то брезгливо пробормотал. Разобрать можно было только «…onnerwetter».
– Время истекает, – сказал Пмоис. – Надо начинать дематериализацию.
Он поднялся, сделал несколько распоряжений. Все пошло обратным порядком. Раздалось гуденье. Сильнее запахло электричеством. Человек на стенде делался прозрачным. Через несколько секунд все было кончено, установку выключили.
– Я сейчас приду. – Лин Лякомб сорвалась с места, стуча каблуками.
Мужчины закурили.
Скрунт откашлялся.
– Как будто бы собирается дождь…
– Что вы говорите? – Лех посмотрел в окно. – Да нет, вроде рассеивается.
Хозяйка явилась разгневанная.
– Слушайте, я все-таки позвонила Иде Элвич, и, оказывается, они тоже воссоздавали Бетховена. Разве так можно? – (Представитель фирмы развел руками.) – Хотя, с другой стороны, это даже интересно. – Лин задумалась на миг, глаза ее зажглись. – Действительно, получилось бы очень здорово. Сделать двух Бетховенов, а между ними поставить эту, как ее, которой он посвятил «Лунную».
– Джульетту Гвиччарди, – сказал Пмоис.
– Да-да. Или даже составить целый оркестр из одних Бетховенов. Вот была бы штука! А рядом более современный оркестр – например, из Равелей. И послушать, что лучше. – Она резко повернулась к Чисону: – Что же, идемте обедать. У нас сегодня рябчики «по-русски». А после мы покажем, как Скрунт рисует, – его тоже научили под гипнозом… Пошли!
Чисон посмотрел на Леха:
– Обедать. Я сегодня… – Он замялся. – Пожалуй, у меня сегодня не выйдет. В другой раз. Большое спасибо.
Хозяйка согласилась с птичьей легкостью:
– Ну, как хотите. Давайте тогда еще раз взглянем на Рембрандта.
Никто не возражал, и они поднялись снова в светелку на третьем этаже.
Постояли перед «Отречением».
– Удивительно! – с фальшивым восторгом сказал Чисон. Он протянул руку и дотронулся до картины. – Совершенно подлинная трещинка.
Хозяйка смотрела на «Отречение святого Петра» каким-то странным взглядом. Губы ее были плотно сжаты.
– Черт возьми, я была абсолютно убеждена, что эта служанка – Саския. – В ее голосе звучало разочарование. – Или на худой конец, Хендрикье. – Она злобно взглянула на Пмоиса. – Почему вы меня раньше не предупредили?
В вестибюле она сказала Чисону с Лехом:
– Так
